кавказкая музыка
Оцените работу движка [?]
Лучший из новостных
Неплохой движок
Устраивает ... но ...
Встречал и получше
Совсем не понравился


Фильмы снятые на Кавказе
Азербайджанские фильмы о Кавказе
Армянские фильм о Кавказе
Грузинские фильмы о Кавказе
Российские и Кавказские фильмы
Зарубежный Кавказ
Азербайджанская музыка
Армянская музыка
Грузинская музыка
Даргинская музыка
Чеченская музыка
Музыка всех стилей
Концерты и клипы Кавказ
Портал Видео YouTube Кавказ
Карачаевская музыка
Абхазская музыка
ты кто такой давай до свидания текст
Горско-Еврейская музыка
Портал Азербайджан
тимати давай до свидания видео
Музыка всех стилей
Концерты и клипы Кавказа
ТВ и шоу-программы
Видео Кавказа с портала YouTube
Кумыкская музыка
Лезгинская музыка
Осетинская музыка
Лакская музыка
Инструментальная музыка
Шансон музыка
Фильмы Азербайджана (худ/док/мульт)
мр3 Кавказ
Портал Кавказ
Портал Армения
Музыка Кавказ
Портал Грузия
Портал Кавказа
Кавказский сайт
Кавказский портал
Кавказ Портал
Кавказ Сайт
Кавказский юмор
Всё о Кавказе
Адыгская музыка
Аварская музыка
мейхана азербайджан,

Публикация новости на сайте


Глава 1.

 

 

О конструктивной роли этнонимов

 


Чеченцы и ингуши консолидировались в отдельные этнокультурные общности сравнительно недавно. Один из первых чеченских интеллектуалов У. Лаудаев (1827- ?) [1], описавший жизнь чеченцев в 1860-х гг., признавал отсутствие у них единого самоназвания. Он отмечал, что самоназвание «начхой» [2] относилось лишь к населению бывшего (до 1862 г.) Чеченского округа, охватывавшего только плоскостную Чечню. Горные обитатели бывшего Ичкерийского округа назывались «начхой-мохкхой», т. е. относящиеся к исконной, «земле чеченцев», ведь переселившиеся с гор на плоскость чеченцы, по словам Лаудаева, полагали, что плоскостная территория принадлежала русским, и не считали ее своей собственностью. Жители другого горного округа, Аргунского, носили название «шотой», т. е. «живущие на высоких местах». Ауховцы, обитавшие прежде в этом округе, называли себя «аккий» по преобладавшей среди них Аккинской фамилии. Наконец, обитателей высокогорий, живших у южных окраин Чечни, плоскостные чеченцы называли «ламорой», т. е. горцами. Ингушей чеченцы называли в ХIХ в. «несерхой», т.е. назрановцами, по названию их самого крупного поселка на плоскости (Лаудаев 1872. С. 4-5).

У ингушей в те годы тоже еще не сложилось сознания своего единства и не было единого самоназвания. Побывавший у них в 1920-1922 гг. лингвист проф. Н.Ф. Яковлев отмечал, что в ингушском языке не было понятия о народности, и обитатели Ингушетии иной раз определяли свою идентичность по аулам или жившим там фамилиям. Он признавал, что ингуши имели самоназвание «галгай», но отмечал, что у них не было специального этнического названия для своего языка, и они называли его просто «наш язык» (Яковлев 1925. С. 36-37). А ешё раньше Лаудаев сообщал, что ингуши прежде назывались по фамилиям: галгай, галой, ингуш (ангушт) и пр., а после того, как спустившиеся па плоскость ингуши основали аул Несер (Назрань), они стали называть себя пo его имени (Лаудаев 1872. С. 4-5). В 1930 г. один из первых крупных советских кавказоведов А.Н. Генко также не обнаруживал у ингушей сознания этнического единства (Генко 1930. С. 684-685). Известный русский археолог Е.И. Крупнов считал, что никакого единого названия у ингушей в XVII в. еще не было, и даже в 1832 г. царские чиновники не считали их единой общностью (Крупнов 1939. С. 83. В первой половине и середине XIX в. русские документы называли их то «ингушским», то «назрановским народом» (Мартиросиан 1933. С. 47-52, 77-79).

Правда, этноним «галгай» в форме «калкан» встречался и русских источниках конца XVI-XVII в. (Генко 1930. С. 701: Кушева 1963. С. 65 66; Волкова 1973. С. 154-157), а в форме «глигви» и грузинских источниках XVII в. (Волкова 1973. С. 158-159). Однако, как отмечали специалисты, первоначально термин «галгаи» означал родовую территорию трex крупнейших и уважаемых тейпов из галгаевских аулов Ассинской долины Эги-кала, Хамхи и Таргима, выходцы из которых в конце XVII в. инициировали колонизацию плоскостных земель, оставленных кабардинцами (Яковлев 1925. С. 98-99: Христианович I928. С. 68; Генко 1930. С. 700: Шиллинг 1931. С. 9; Вартапетов 1932. С. 64-65; Далгат 1934. С. 37; Скитский 1959. С. 169, 174) [3]. Поэтому вполне вероятно, что внешние наблюдатели, имевшие дело с самой сильной ингушской группой, искусственно переносили ее название на остальных ингушей. Ведь жившие около удобного перевала через Кавказский хребет галгаевцы были первыми, с кем знакомились пришельцы (Крупнов 1971. С. 24-25, 171; Виноградов 1979. С. 31). А для самих ингушей этноним «галгай» стал общим самоназванием лишь после того, как галгаевцы возглавили их движение на плоскость (Мартиросиан 1933. С. 13; Скитский 1959 С. 174). По словам чеченского исследователя Н. Ахриева, конец изоляции отдельных ингушских горных обществ положила Военно-Галгаевская дорога, построенная во второй половине XIX в., а завершилась консолидация ингушей в единую общность только в 1920-х гг. с интеграцией джераховцев и орстхойцев. Только тогда все юго-западные вайнахи стали называть себя «галгаями» (Ахриев 1992).

Один из первых исследователей чеченцев А.П. Берже, описавший их в 1850-х гг., не делал различия между ними и ингушами и делил всех их на несколько племен — назрановцев, карабулаков, галашевнев, джерахов, кистов, галгаевцев, цоринцев, акинцев, пшхой, шатой, шаро, джан-бутри, чабирлой, ичкеринцев, качкалыков, мичиковцев, ауховцев, а также терских, сунженских и брагунских чеченцев. Берже отмечал, что все эти локальные названия были даны отдельным группам по аулам или горам и рекам. В отличие от Лаудаева он полагал, что у чеченцев уже имелся единый этноним «нахче» (Берже 1859. С. 9, 65 67), но подчеркивал, что горных чеченцев у них было принято называть «таули» (горцы) (Берже 1859. С. 103). Это подтверждает, что название «нахчой» было принято в основном у плоскостных чеченцев. Кроме того, Берже тоже утверждал, что название «нахчи-мокх» относилось лишь к горной части Чечни (Берже 1859. С. 101). Тяготение названия «нохчи» к жителям лишь плоскостной части подтверждала и Н. Г. Волкова. Однако она же подчеркивала, что в наше время все чеченцы использовали его как общее самоназвание, тогда как более локальные названия, известные Берже, были связаны с отдельными тейпами (Волкова 1973. С. 165). Впрочем, В.П. Пожидаев свидетельствовал, что и в начале 1920-х гт. чеченцы предпочитали называть себя по своим аулам; инклюзивный термин «нохчи» они использовали много реже, а термин «чеченцы» не любили (Пожидаев 1926. С. 15 16). А видный чеченский исследователь начала XX в. Б.К. Далгат разделял мнение Лаудаева о том, что чеченцы стали использовать для себя инклюзивное название «нахчой» только после переселения на плоскость. По его мнению, в период жизни в горах и чеченцы и ингуши предпочитали пользоваться локальными названиями (Далтат 1934. С. 4-5, 14. См. также: Виноградов. Чокаев 1966. С. 72; Чеснов 1999. С. 67).

Так как Берже опирался в основном на сведения, полученные от русских военных, не вполне ясно, какие из перечисленных им названий действительно использовались чеченцами, а какие были условно даны русскими. Ясно лишь, что названия назрановцы, галашевцы, джерахи, кисты, галгаевцы и цоринцы относились к отдельным ингушским, а не чеченским группам (Тусиков 1926. С. 7: Мартиросиан 1928. С 15-16: Крупнов 1939. С. 83. Волкова 1973. С. 151).

Хорошо известно, что название «чеченцы» было русской транслитерацией кабардинского названия «шашан» и происходило от села Большой Чечень, где русские впервые встретились с чеченцами в конце XVII в. (Берже 1859. С. 107: Лаудаев 1872. С. 3; Пожидаев 1926. С. 15; Ошаев 1928. С. 6; Далгат 1934. С. 4). Название села восходило к XIII в., когда в этом месте находилась ставка монгольского хана Сечена (Алироев 1978. С. 10; 1990 а. С. 13). Вначале русские называли так лишь обитателей этого села, и лишь позднее название «чеченцы» было перенесено на всех чеченцев (Далгат 1934. С. 4). Впервые это имя начало встречаться в русских и грузинских источниках в самом начале XVIII в. (Берже 1859. С. 107; Волкова 1973. С. 144-145), а до этого русские документы знали чеченцев лишь по названиям их отдельных обществ (Кушева 1963. С. 62, 69-74, 76; Волкова 1973. С. 146-148). В то же время, как было известно уже Далгату, еще в 1607 г. чеченцы, наряду с кумыками и ногайцами, осадили построенный казаками Терский городок и тем самым впервые заявили о себе в истории (Далгат 1934. С. 8). Впрочем, даже в XX в. не наступило полной этнической консолидации чеченцев, и, по признанию самих чеченских ученых, во время Чеченской войны 1994-1996 гг. некоторые из них при заполнении документов отказывались от чеченской идентичности и записывали название своего тейпа (Яндаров, 3aуpбeкова 2001. С. 158).

В свою очередь, этноним «ингуши», введенный русскими, происходит от аула Ангушт, одного из первых ингушских сел, основанных ингушами на плоскости в конце XVII в., когда и началось заселение ими плоскостных районов (Тусиков 1926. С. 7; Генко 1930. С. 686; Далгат 1934. С. 5; Крупнов 1939. С. 82; Кушева 1963. С. 68; Волкова 1973. С. 159) [4]. Чеченцам ингуши представляются хотя и особой группой, но находящейся с ними в близком родстве; некоторые чеченцы считают ее одним из своих тейпов (Волкова 1973. С. 167). В начале 1920-х гг. ингушский эмигрантский автор тоже соглашался с тем, что «народ галгай» был «одним из колен чеченского племени» (Галгай 1924. С. 49).

На этом основании в конце 1920-х — начале 1930-х гг. советские чиновники испытывали желание искусственно подтолкнуть процесс слияния ингушей с чеченцами, видя в этом объективный и закономерный процесс. Еще в декабре 1928-го — январе 1929 г. был подготовлен план слияния Чечни с Ингушетией, но, как мы знаем, тогда из-за протестов властей обеих автономий он не был реализован (Ерещенко 1995. С. 128-129; Мужухоев 1995. С. 25).

Одним из первых на этот запрос откликнулся известный советский лингвист Н.Ф. Яковлев, предложивший ввести для чеченцев и ингушей инклюзивное название «вейнахи» (т. е. «наш народ»). Он предполагал, что урбанизация чеченцев и ингушей и их слияние в одной республике могли бы стимулировать сложение общих культуры и языка и образование единого «вейнахского» народа (Яковлев 1927. С. 7-8; 1928. С. 195-196, 200-204). В 1928-1932 гг. были проведены несколько конференций, посвященных выработке единого литературного языка для чеченцев и ингушей (Мартиросиан 1933. С. 311). Похоже, чеченца Далгата это мало устраивало, и он предпочитал считать ингушей частью чеченского народа, хотя при этом и использовал термин «чеченцы» в узком смысле только для обитателей Восточной Чечни (Далгат 1934. С. 3-4). Тем не менее накануне объединения Чечни и Ингушетии советские ученые начали доказывать, что чеченцы и ингуши составляли «единую нацию» и даже имели один язык (Мартиросиан 1933. С. 311). В середине 1930-х гг. молодой ингушский исследователь М.М. Базоркин принял название «вейнахи» как «собирательный термин для всех племен Чечни и Ингушетии». Он даже утверждал тогда, что «так зовут себя все этнические ветви чеченских и ингушских народов» (Базоркин 2002. С. 113, примеч. 1, и 209). После образования Чечено-Ингушской автономии чеченцы и ингуши стали считаться частями единого «чечено-ингушского народа», и к 1970-м гг. некоторые из них признавали термин «вайнахи» своим самоназванием, что сохранялось и в 1990-х гг. (см., напр.: Мальсагов 1970. С. 3; Далгат 1972. С. 5; Мужухоев 1977. С. 3. примеч. 1: Великая и др. 1990. С. 8, 11; Албагачиев, Ахильгов 1997. С. 13; Боков 2000).

В 1920-1930-х гг. даже не сложилось еще унифицированного названия Ингушской автономии. Если в официальных документах она называлась Ингушетией, то некоторые ученые настаивали на том, что ее правильным названием является Ингушия (Яковлев 1925. С. 3: Мартиросиан 1928; 1933: Христианович 1928; Семенов 1928 б. С. 215; Куркиев 2002; Крупнов 1939).

Среди вайнахов выделяют также орстхойцев, фигурировавших в исторических документах как «карабулаки». В советское время их официально включали в состав ингушей, фиксируя это в их паспортах. Однако сами орстхойцы отличали себя от остальных вайнахов; ингуши и западные чеченцы также видели в них отдельную, хотя и родственную, группу, но в Восточной Чечне их считали потомками какого-то особого народа (иногда — легендарных богатырей «нарт-орстхойцев»), населявшего эти земли до прихода чеченцев (Генко 1930. С. 685—686; Волкова 1973. С. 162, 170-172).

Наконец, еще одна родственная группа представлена аккинцами. В русских источниках XVI-XVII вв. они известны как «окочане», «ококи», а их территория — как «Акоцкая земля» (Волкова 1973. С. 163-164). В последние столетия они занимали несколько селений Северо-Западного Дагестана, куда переселились из бывшего Аргунского округа; русские и кумыки нередко называют их ауховцами по поселению Аух (Берже 1859. С. 9; Лаудаев 1872. С. 4; Волкова 1973. С. 172).

Несмотря на свое культурное и языковое родство, в последние столетия чеченцы и ингуши развивались в неодинаковых условиях, что привело к нарастанию между ними существенных различий. Во-первых, как мы уже знаем, после включения в Российскую империю при всех административных перекройках они неизменно оказывались в разных округах, что создавало разные интересы и препятствовало чувству общности. Во-вторых, Чечня была исламизирована значительно раньше Ингушетии: если в первую ислам проник еще в XVII в., создав там сильную традицию, то вторая начала знакомиться с ним лишь с конца XVIII в., и там еще долго держалась языческая вера. Укреплению ислама в Чечне способствовал тот факт, что все народно-освободительные движения, от шейха Мансура до Шамиля, происходили под исламскими лозунгами; но ингуши, менее вовлеченные в эти движения, оказались вне процесса интенсивной исламизации. Позднее это повлияло на то, что ингуши еще в 1923 г. охотно приняли письменность на латинской графике, а чеченцы, у которых было популярно исламское образование, долго ей противились, ссылаясь на традиции арабского письма (Алиев 1929. С. 222-223; Хамидова 1999. С. 136). В-третьих, судя по материалам переписей 1897 и 1926 гг., среди ингушей было в три раза больше грамотных людей, чем среди чеченцев, по уровню грамотности отстававших от всех других народов Северного Кавказа. В частности, по знанию русского языка чеченцы занимали среди них последнее место (Жак 1928. С. 188-189; Хамидова 1999. С. 136). Исследователи объясняют это давними тесными связями ингушей с русскими и с Владикавказом, издавна служившим важнейшим культурным центром на Северном Кавказе. Например, еще в 1764 г. дети ингушских старейшин получили возможность обучаться в Духовной осетинской школе вместе с осетинскими детьми (Ахмадов 2001 б. С. 370). Кроме того, в Ингушетии, поздно принявшей ислам, роль шейхов и мулл была много слабее, чем в Чечне (Виноградов, Лосев, Саламов 1963. С. 16; Джамбулатова 1964. С. 113). В-четвертых, различие в уровне грамотности и близость ингушей к Владикавказу, видимо, повлияли на то, что еще в начале 1920-х гг. среди них было значительно больше членов партии, чем среди чеченцев: достаточно сказать, что в парторганизации Горской АССР ингуши занимали третье место (7 %) после русских и осетин, тогда как среди чеченцев коммунистами были единицы (Мартиросиан 1933. С. 294-295; Кокорхоева 2002. С. 40). В-пятых, по своей общей численности чеченцы значительно преобладали над ингушами. По переписи 1939 г., в Чечено-Ингушской АССР чеченцы составляли 52,9 % населения, а ингуши — лишь 12 % (Кокорхоева 2002. С. 121).



 

Глава 2.

 

 

Легендарная традиция и становление советской науки

 


Обитая в неприступных горных ушельях вдали от основных торговых путей, чеченцы и ингуши дольше других северокавказских народов оставались неизвестными внешним наблюдателям. Поэтому их история оказалась менее всего обеспечена надежными документами. О том, что происходило на их территории до начала XVIII в. и кто там тогда обитал, в начале XX в. почти ничего не было известно. Имелись лишь легенды, дававшие весьма противоречивое представление о происхождении чеченского и ингушского народов. Впервые такие легенды начал публиковать живо интересовавшийся этнографией своего народа царский чиновник ингушского происхождения Чах Ахриев (1850-1914) [5]. Введенные им в научный оборот предания о появлении ряда ингушских обществ и основании некоторых аулов (Ахриев 1875), наряду с материалами, собранными Берже и Лаудаевым о чеченцах (Берже 1859. С. 96-106; Лаудаев 1872. С. 8-13), были едва ли не единственными источниками, которыми за неимением других оперировали первые советские авторы для суждения об истории формирования чеченцев и ингушей. Никакой единой картины из этих преданий не складывалось, ибо у каждой общины, каждого тейпа имелись свои предания, не связанные друг с другом. Из них следовало, что, во-первых, чеченцы и ингуши в эпоху Средневековья пришли на свои современные земли откуда-то из других мест, а во-вторых, что предки отдельных тейпов были выходцами из очень разных регионов. Одни из них пришли якобы с юга, из Грузии, другие с востока, из Дагестана. Кроме того, предания упорно говорили о предках, происходивших из более отдаленных южных земель — не то из Сирии, не то из Персии. Например, составленная в 1828 г. арабская рукопись ичкерийского кадия Шамиля Каратаева выводила предков чеченцев (нахчу) из Нахчувана (неясно, города на Араксе или села в Карсской области), куда они якобы попали из Сирии. В рукописи рисовался их витиеватый путь в Чечню, лежавший через Абхазию и Балкарию. Но публикатор рукописи предупреждал читателя о том, что все такого рода письменные документы, составлявшиеся дагестанскими муллами, не внушали большого доверия (Семенов 1895. С. 214-222). Имея дело с такими материалами, Лаудаев приходил к выводу о том, что в течение столетий горы давали приют остаткам очень разных народов, потерпевших поражение от более сильных врагов. Их смешение и дало в конечном итоге чеченцев и ингушей; так как, по его мнению, народ образовался относительно поздно, то никакого общего предания о происхождении у него не выработалось (Лаудаев 1872. С. 9-11).

Того же взгляда придерживались и первые советские авторы, интересовавшиеся происхождением чеченцев и ингушей. Правда, они предполагали, что у истоков стоят местные аборигены, одни из древнейших обитателей Кавказа (Тусиков 1926. С. 7-16: Пожидаев 1926. С. 10-11; Мартиросиан 1928. С. 34-44; 1933. С. 16-24; Ошаев 1928. С. 4; Семенов 19286. С. 212; 1930. С. 392-393; Авторханов 1930. С. 5-7; Далгат 1934. С. 12-13, 16-25). Между тем еще в 1927-1928 гг. Яковлев предупреждал о необходимости соблюдать предельную осторожность при работе с фольклорными источниками, нередко отражавшими более поздние влияния. Тогда он более других делал акцент на сугубо местном формировании чеченцев и ингушей и высказывал догадку, что легенды о приходе из Сирии распространялись в Чечне первыми мусульманскими миссионерами, прибывшими из Дагестана (Яковлев 1927. С. 36. См. также: Умаров 1988. С. 33; Ахмадов 2001 б. С. 62). Он полагал, что местом формирования ингушской общности было Ассинское ущелье, население которого на рубеже I-II тыс. н. э. испытывало значительное воздействие со стороны грузинской культуры. На этой основе в XIV-XV вв. и могли сформироваться ингуши. Во второй половине XVI в. они начали переселяться на плоскость, где отдельные группы горцев смешивались и испытывали влияние соседних народов. Именно в результате этих процессов, на его взгляд, и сложилась чеченская общность (Яковлев 1928. С. 197). Между тем, соглашаясь с тем, что ингуши и чеченцы жили на своей нынешней территории с конца I тыс. н. э., а возможно, еще с эпохи античности, В.П. Христианович, вслед за Марром, допускал, что их далекие предки могли прийти туда с юга, из Передней Азии (Христианович 1928. С. 68-70. См. также: Пожидаев 1926. С. 11-12; Анисимов 1930. С. 114, 205). Напротив, Г.К. Мартиросиан находил упоминание о вайнахах в «Армянской географии» VII в. и, предполагая, что эти сведения были почерпнуты ее автором из античных источников, доказывал, что чеченцы и ингуши представляли собой потомков древнейших обитателей Северного Кавказа (Мартиросиан 1933. С. 16-17).

Однако наличие разнообразных аульных преданий о происхождении подтверждало мнение Яковлева о том, что к началу 1920-х гг. представления о единстве народа у местных обитателей еще не было. Действительно, как мы знаем, по Лаудаеву, общее самоназвание плоскостных чеченцев «нахчой» появилось только в конце XVII в. (Лаудаев 1872. С. 8). Правда, Волкова предпочитала более раннюю дату «не ранее XII-XIII вв.», указывая на тюркский суффикс «-чи», по ее мнению, занесенный в горы в эпоху монгольского завоевания (Волкова 1973. С. 176, примеч. 1).

В 1920-х гг. еще оставалось неясным, кем были построены самые впечатляющие местные архитектурные сооружения — боевые башни. Одни авторы, следуя ингушским преданиям, связывали их с какими-то иными народами, предшественниками ингушей (Тусиков 1926. С. 13-14; Христианович 1928. С. 71) [6], другие оставляли вопрос об их строителях открытым (Ошаев 1928. С. 9), третьи со ссылкой на исторические предания приписывали строительство башен самим ингушам (Яковлев 1925. С. 88: 1927. С. 21-23: Мартиросиан 1928. С. 39, 43-45; Семенов 19286. С. 212, 215: Щеблыкин 1928. С. 280: 1930. С. 395-396: Генко 1930. С. 703; Базоркин 2002. С. 78-81, 222, 250).

Прояснить этот непростой вопрос было суждено русскому ученому Л.П. Семенову (1886-1959), местному уроженцу, унаследовавшему от своих родителей любовь к литературе и местному фольклору [7]. Получив среднее образование во Владикавказе, Семенов закончил в 1912 г. историко-филологический факультет Харьковского университета. С 1918 г. он преподавал литературу вначале во Владикавказском учительском институте, затем в Северокавказском горском педагогическом институте, где он заведовал кафедрой русской и зарубежной литературы и одно время исполнял обязанности декана филологического факультета. Он также увлекался археологией и этнографией и в 1925-1932 гг. возглавлял первую археолого-этнографическую экспедицию, занимавшуюся систематическим изучением памятников старины Северной Осетии и Ингушетии. Именно ему наша наука обязана детальным обследованием местных башен, склепов и святилищ.


 

Башня

 


 

Карта

 


В результате археологических исследований ему удалось проследить непрерывную линию развития местной средневековой архитектурной традиции и доказать ее принадлежность предкам ингушей (Семенов 1930. С. 389; 1934. С. 146-147, 169, 174-175; 1988. С. 26-27). Но он же отмечал, что ряд средневековых храмов XII в. были построены в горной Ингушетии грузинскими зодчими (Семенов 1934. С. 150; 1963. С. 97-98, 137). Колыбелью ингушской культуры Семенов считал Ассинскую котловину, густо покрытую разнообразными памятниками древней ингушской культуры (Семенов 1934. С. 176-177). Вместе с тем он признавал, что в северном районе Ассинского ущелья были обнаружены остатки аланской культуры VI-XI вв. (Семенов 1934. С. 188. См. также: Захаров 1934).

Таким образом, оказывалось, что регион имел очень сложную древнюю историю и предки чеченцев и ингушей («яфетидов», в терминах Марра) отнюдь не были изолированы от соседних народов. Вопрос об их давнем прошлом оставался открытым и вызывал живой интерес у археологов (Артамонов 1937). Тот же Семенов одной из перспективных задач называл изучение «расселения ингушей с древнейших времен до настоящей эпохи» (Семенов 1934. С. 191). За решение этой задачи во второй половине 1930-х гг. взялся работавший когда-то в его экспедициях молодой тогда русский археолог Е.И. Крупнов. Излагая в предварительном виде схему развития культуры на территории Ингушетии в древности и раннем Средневековье, он исходил из того, что до XI в. там обитали ираноязычные аланские племена и только с XII в. появлялись памятники, связанные с чечено-ингушским населением. Признавая боевые башни продуктом самобытной ингушской культуры, он предполагал что ингуши переселились на Северный Кавказ с юга только в начале II тыс. н. э. (Крупнов 1939. С. 81-85; 1941. С. 121-122). В 1941 г. он писал: «Нет оснований искать прямых истоков особенностей ингушской культуры в более ранних культурных элементах Северного Кавказа раннего Средневековья» (Крупнов 1941. С. 124). До него сходного мнения придерживался и ряд других советских авторов (см., напр.: Христианович 1928. С. 70; Джавахишвили 1939. С. 46). В частности, А.Н. Генко помещал ранний очаг обитания чеченцев и ингушей в Тушетии (Генко 1930. С. 710). А грузинский исследователь С.И. Макалатия писал о раннем переселении хевсуров с территории Грузии на Северный Кавказ (Макалатия 1940. С. 23). Гипотеза о миграции с юга дожила до последних советских десятилетий (см., напр.: Волкова 1973. С. 124-125).

Впрочем, в ранние годы советская власть еще мало интересовалась происхождением народов Северного Кавказа. Достаточно сказать, что специально созданное в 1925 г. для просвещения народов Северного Кавказа на местных языках Краевое национальное издательство не опубликовало в 1925-1928 гг. ни одной книги по истории местных народов (Алиев 1928). Гораздо важнее тогда казалось подчеркивать коренной перелом в их жизни, произошедший после Октябрьской революции (Евдокимов 1936). Поэтому в стандартных официальных изданиях более ранняя история сводилась к национально-освободительной борьбе местных народов против царизма, оправдывавшей установление власти большевиков (Авторханов 1931). Надо ли говорить, что в таких изданиях Шамиль неизменно изображался народным героем, предтечей революции 1917 г.? По воспоминаниям Авторханова, портреты Шамиля и его наибов развешивались по приказу властей во всех государственных учреждениях и школах еще во времена Горской республики (Авторханов 1991. С. 18).

Позднее, в 1930-х гг., на Северном Кавказе сложился даже культ Шамиля как великого вождя национально-освободительного движения (Дегоев 1997. № 9-10. С. 109-110; 2000. С. 232; 2001. С. 244-246; Gökay 1998. Р. 35, 38), и в 1936 г. московский Государственный исторический музей организовал специальную научную экспедицию для обследования резиденции Шамиля в Чечне около селения Ведено (Закс 1994) [8]. Образ тяжелой борьбы с могущественным врагом призван был сплотить народ, и в литературе, выпущенной в Чечено-Ингушетии во второй половине 1930-х гг., последний неизменно назывался «чечено-ингушским народом» (см., напр.: Родов, Шапиро 1938. С. 5-11), что приучаю людей к этой инклюзивной идентичности.



 

Глава 3.

 

 

Создание первых научных центров

 


Своеобразие ситуации, сложившейся на Северном Кавказе сразу же после революции 1917 г., заключалось в том, что отдельные высокие национальные культуры здесь еще не сформировались; их надо было создавать заново. При этом среди местных интеллектуалов не было единства в отношении того, как это делать и нужно ли это делать вообще. Некоторых вполне устраивала традиционная ориентация на арабскую средневековую культуру с ее богатой мусульманской литературной традицией и арабской графикой; другие в большей мере уповали на русскую культуру. Но ни те ни другие даже и не помышляли о введении своего письменного языка, не говоря уже о высокой культуре на этом языке.

Интенсивная разработка местных литературных языков началась после введения латиницы — в 1923 г. у ингушей и в 1925-1927 гг. у чеченцев. С этих пор, и в особенности после введения всеобщего начального образования в СССР в 1930 г., начался быстрый рост местной интеллигенции. У ингушей, имевших возможность обучаться в Горском педагогическом институте во Владикавказе, этот процесс начался раньше. Даже в 1930-х гг. учебные заведения г. Орджоникидзе продолжали готовить учителей для Чечено-Ингушетии (Каймаразов 1988. С. 99). Первые два педучилища, готовившие чеченских учителей, открылись в г. Грозном только в 1929 г. И лишь в сентябре 1938 г. Грозный обрел свой собственный Педагогический институт с тремя факультетами: физико-математическим, историческим и филологическим (Хамидова 1999. С. 136, 139). Все же по уровню образования чеченцы и ингуши в 1930-х гг. отставали от осетин: если к 1938 г. основная их часть (более 60 %) обладала неполным средним образованием, то большинство образованных осетин (более 65 %) имели за плечами среднее образование (Каймаразов 1988. С. 103). В конце 1930-х гг. более 30 % учителей в Чечено-Ингушетии обнаруживали нехватку профессионализма (Каймаразов 1988. С. 128).

Интересные различия отмечались и в профессиональной специализации: если по числу специалистов в области просвещения и здравоохранения чеченцы и ингуши лишь ненамного отставали от осетин, то в промышленно-экономической сфере (промышленность, строительство, транспорт, связь, сельское хозяйство, финансы) различия между ними достигали внушительных размеров [9]. Иными словами, у чеченцев и ингушей наблюдался существенный перекос в сторону гуманитарного образования (Каймаразов 1988. С. 108), что вообще свойственно колониальной модели.

Как бы то ни было, в 1930-х гг. в ЧИ АССР проходила коренизация, и к началу 1937 г. 70 % работников властных структур республики были выходцами из чеченцев и ингушей. Однако сталинские репрессии не позволили им воспользоваться этими позитивными изменениями во благо своих народов. К концу 1938 г. республика лишилась практически всего своего образованного слоя (Хамидова 1999. С. 138-139). И в дальнейшем по уровню образования чеченцы и ингуши отставали от многих других северокавказских народов (Кошев 1994. С. 110).

До второй половины 1920-х гг. ни у чеченцев, ни у ингушей не было своих научных центров, занимавшихся изучением их прошлого, и исследования, о которых говорилось выше, проводились в основном русскими учеными (Багаев 2003). Лишь в декабре 1926 г. во Владикавказе возник Ингушский научно-исследовательский институт краеведения (ИНИИК). Его директором стал заведующий Ингушским областным отделом народного образования О.С. Ахриев. Одновременно он принял на себя управление Ингуше-осетинским музеем, доставшимся ему в наследство от Северокавказского института краеведения, переехавшего в Ростов-на-Дону. В таком виде музей просуществовал до 1928 г., когда был разделен на два — Ингушский и Осетинский. В первые же годы своего существования ИНИИК развернул бурную деятельность по изучению этнографии и археологии республики, сбору фольклора (совместно с Ингушским литературным обществом, возникшим в 1924 г.), изучению ингушского языка и пр. Но среди его штатных и нештатных сотрудников ингуши представляли незначительное меньшинство (всего 3 сотрудника из 19) (Хроника 1928).

Чеченский НИИ краеведения был организован в июне 1931 г. на базе работавшего с 1929 г. Научного общества Чеченского автономного округа. Но вскоре он подвергся чистке (Данлоп 2001. С. 60) и 7 сентября 1932 г. был преобразован в Чеченский НИИ национальной культуры. В 1934 г. после слияния Ингушского и Чеченского автономных округов в Чечено-Ингушскую автономную область Ингушский НИИ был объединен с Чеченским в единый Чечено-Ингушский НИИ, первым директором которого стал видный ингушский филолог и писатель З.К. Мальсагов (1894-1935) (Авторханов 1931. С. 45; Джамбулатова 1964. С. 117-118).

В 1928-1934 гг. Ингушский научный музей включат отделы природы, культуры (с подотделами археологии и этнографии), экономики и историко-революционный отдел. Благодаря неутомимой энергии и высокому профессионализму Л.П. Семенова, в начале 1930-х гг. Ингушетия была одной из наиболее изученных в археологическом отношении областей Северного Кавказа.

Созданный в 1925 г. в Грозном на основе коллекции оружия частного собирателя Полозова и пополнявшийся во второй половине 1920-х гг. из случайных источников Чеченский областной музей, возглавляемый коллекционером Б. Скилиотти, не мог похвастаться такими успехами (Ингушский научный музей 1930; Джамбулатова 1964. С. 114). Основные разделы его экспозиции включали этнографию, историю Кавказской войны, историю революционного движения и коллекцию изобразительного и прикладного искусства. В 1934 г. его витрины освещали такие темы, как военная история, революционное движение, этнография, оружие, художественное творчество, нумизматика. Несмотря на регулярные археологические исследования в Чечне, музей до середины 1940-х гг. вовсе не имел археологической коллекции (Пономарева 1975. С. 5-8). Таким образом, в 1920-х и даже 1930-х гг. в области развития национальной культуры и подготовки кадров интеллектуальной элиты Ингушетия заметно опережала Чечню. Благодаря тесной связи с ИНИИК, экспозиция Ингушского музея отличалась большей продуманностью, и в нем трудились более квалифицированные сотрудники, чем в Чеченском (Пономарева 1975. С. 13-14).

После образования Чечено-Ингушской автономии оба музея еще несколько лет развивались порознь. Но в 1936 г. изменился их статус: Чеченский музей стал Чечено-Ингушским музеем краеведения, а Ингушский превратился в Ингушский районный краеведческий музей, принадлежавший Пригородному району. Так продолжалось до 1940 г., когда произошло их слияние. Тогда все коллекции Ингушского музея были переданы Чечено-Ингушскому музею краеведения (Пономарева 1975. С. 14-15).

Долгое время оба музея испытывали нехватку кадров. До 1934 г. единственными штатными научными работниками там были их директора, и лишь с этого года им в помощь была добавлена еще одна штатная единица научного работника. После смерти Мальсагова в штате музеев долго не было ни чеченцев, ни ингушей; они появились лишь в 1960-х гг. В 1970-х гг. в Чечено-Ингушском музее краеведения трудились двенадцать научных работников; пять из них были чеченцами и ингушами (Пономарева 1975. С. 12-13, 16).



 

Глава 4.

 

 

Поиски золотого века

 


Идея национального самоопределения, охватившая в 1917 г. многие народы России, заставила представителей интеллектуальных элит задуматься о самобытности и корнях своих этнических культур, о славе предков, способной втянуть массы в «возрожденческое движение». Эта тенденция не обошла и ингушей с чеченцами. В 1918 г. энтузиаст ингушского просвещения, автор азбуки и первого букваря на ингушском языке работник Алагирского и Сунженского лесничества Ф.И. Горепекин (1874-?) [10] выступил с сенсационной концепцией происхождения ингушского народа. Проведя любительские раскопки в Ингушетии, он без каких-либо серьезных оснований настаивал на том, что предки ингушей пришли на Кавказ из Индии через Армянское нагорье и едва ли не с самого начала обладали письменностью. Справедливости ради следует отметить, что автором двигало благородное желание наделить ингушей славной древней историей, которая помогла бы им выбраться из вековой отсталости (Горепекин 1997) [11]. Впрочем, идея прихода предков чеченцев и ингушей (яфетидов) с юга из переднеазиатских областей высоких цивилизаций, пропагандировавшаяся академиком Н.Я. Марром, была в те годы достаточно популярной (см., напр.: Туманов 1913. С. 9-40, 117; Пожидаев 1926. С. 11-12, 17) и, как мы уже знаем, вполне соответствовала местным родовым преданиям. Похоже, в 1920-е гг. она нашла благожелательный прием у местных интеллектуалов. Один из них, филолог X. Яндаров, рассматривая вопрос о создании чеченской письменности, включал чеченцев в число творцов древней средиземноморской культуры и помешал их древнюю прародину в район озера Ван. У него не было сомнений в том, что они могли участвовать в составлении урартских надписей. Впрочем, он соглашался, что своей письменности у чеченцев в прошлом не было (Яндаров 1929. С. 263).

Развитие археологии позволяло проверить надежность всех этих спекулятивных рассуждений. Интересные перспективы для этого открывали находки Л.П. Семенова, обнаружившего ряд надписей XII-XIV вв., сделанных грузинской графикой, но не имевших отношения к грузинскому языку. Он предложил видеть в этом попытки ингушей использовать грузинскую графику для выработки своей письменности (Семенов 1930. С. 385-387, 408; 1934. С. 185: 1963. С. 151. См. также: Яковлев 1927. С. 20; Генко 1930. С. 733; Чентиева 1958. С. 14).

Тем не менее средневековая история чеченцев и ингушей, не говоря о более ранних временах, оставалась туманной. Поэтому даже питавшим особую страсть к древним временам эмигрантам эта область знаний особых надежд не оставляла. Бывший в 1920-х гг. корреспондентом польской газеты «Справы обще» В.-Г. Джабагиев составил для нее в 1930 г. экскурс в историю Кавказа. Единственное, что он смог сообщить о древнейшей истории северокавказских народов, это то, что они жили там с первой половины I тыс. до н. э. Ничего больше он к этому добавить не мог и ограничился самыми общими сведениями о появлении в регионе хазар, гуннов, арабов, половцев и монголов (Джабаги 2001. С. 319-320). В своих мемуарах, написанных в послевоенные годы, А.Г. Авторханов также давал краткий экскурс в далекое прошлое чеченцев и ингушей. Упоминая о том, что их предки жили на Северном Кавказе с античных времен, он считал необходимым подчеркнуть, что они веками сохраняли свою независимость, мужественно отражая все нашествия, начиная со скифского [12], и что они якобы отвергли христианство, навязывавшееся им Византией. Правда, он признал, что они приняли христианство из Грузии, а затем к ним пришел ислам (Авторханов 2003. С. 15-16).

Самую впечатляющую концепцию происхождения ингушей создал в середине 1930-х гг. тогда еще молодой ингушский исследователь М.М. Базоркин (1902-1965), старший брат будущего ингушского писателя И.М. Базоркина. Он родился в селе Базоркино Пригородного района Ингушетии в семье потомственных военных, служивших в царской армии. Его дед, Бонухо Базоркин (1830-1906), был первым ингушским генералом, отличившимся в годы Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., а отец командовал Уланским казачьим полком. Дед Базоркина по материнской линии был швейцарским инженером. Начальное образование Мурад Базоркин получил в гимназии г. Владикавказа в 1910-1917 гг. Затем в составе вначале отряда самообороны Владикавказа, а затем Ингушской народной армии он участвовал в боях с бичераховцами и Добровольческой армией Деникина. С 1925 г. он обучался на рабфаке, затем в Горском педагогическом институте. Закончив там курс аспирантуры, Базоркин с 1936 г. работал в Чечено-Ингушском НИИ и регулярно участвовал в научных экспедициях в Горную Ингушетию. В конце 1943 г. он стал сотрудником Чечено-Ингушского краеведческого музея, а 22 февраля 1944 г. был назначен его директором. Но в этой должности ему довелось проработать лишь один день, ибо 23 февраля произошла депортация ингушей и чеченцев. На чужбине работа по специальности оказалась для него недоступной, и более десятка лет он проработал простым каменотесом. После возвращения на родину он в 1958-1962 гг. был сотрудником Чечено-Ингушского краеведческого музея, после чего ушел на пенсию (Базоркина 2001. С. 7-8; Куркиев 2002. С. 278-279).

Свои основные труды о происхождении ингушского народа Базоркин подготовил в 1934-1936 гг., будучи аспирантом Горского педагогического института. Хотя углубленное изучение этой темы не вписывалось в вузовскую программу и молодой исследователь не имел ни подходящего научного руководителя, ни доступа к нужной литературе, он видел в занятиях этой проблемой свой гражданский долг и испытывал желание «заполнить белые пятна истории своего народа». При этом он искренне полагал, что «знание далекого прошлого даст предпосылки для успеха в развитии отсталых национальных областей» (Базоркин 2002. С. 207-208). Будучи аспирантом первого года обучения, он подготовил рукопись «История ингушей по известиям Вахушти о дзурдзуках», а в следующем году начал самостоятельно разрабатывать тему «Хетто-вайнахская проблема, или Происхождение ингушей».

Подобно другим кавказским ученым 1920-1930-х гг., Базоркин находил вдохновение в двух популярных тогда идеях. Во-первых, вслед за академиком Марром он связывал этногенез кавказских (яфетических, по Марру) народов с мощным импульсом, полученным из древней Передней Азии, а во-вторых, отождествлял носителей этого влияния с хеттами, чья вновь открытая цивилизация привлекала в те годы внимание ученых всего мира. По Марру, хетты включались в яфетическую общность, и Базоркин готов был с энтузиазмом отстаивать эту гипотезу против чешского ученого Б. Грозного, обнаружившего связь хеттского языка с индоевропейскими. Базоркин даже считал, что «Грозный чуть не увел хеттологию с правильного пути» (Базоркин 2002. С. 213) [13]. Отождествляя хеттов с хатами [14] и всеми силами стремясь обнаружить в ингушской культуре и языке связи с хеттским миром, Базоркин восхищался могуществом древнего Хеттского государства и, называя хеттов одними из главных предков ингушей, делал последних наследниками высоких достижений хеттской культуры. По его мнению, потерпев поражение от могущественных соседей, хетты в течение I тыс. до н. э. продвигались по Кавказу, ассимилируя местное население и передавая ему свои религиозные и культурные ценности. В этом отношении Базоркину казалось естественным утверждение о том, что «ингуши и грузины есть потомки хеттов», и он даже пытался ввести в оборот неологизм «хетты-ингуши» (Базоркин 2002. С. 254-256).

Полагая, что эти «хетты» пришли на Северный Кавказ в VI в. до н. э., Базоркин предпринимал все усилия для того, чтобы обнаружить там следы ингушей во второй половине I тыс. до н. э. Их он находил у античных авторов (Страбона, Феофана, Арриана, Птолемея и др.), в «Армянской географии» VII в., в рукописи грузинского царевича Вахушти (XVIII в.) и в грузинской летописи «Картлис Цховреба» в виде этнонимов «гелаи», «дзурдзуки», «глигви», «кисты», «цови», «туши», «туски», «гаргары». В них он видел воспоминания об ингушских племенах, якобы господствовавших в центральной части Северного Кавказа до возникновения древнейшего грузинского царства и затем взаимодействовавших на равных с первыми грузинскими царями. Он полагал, что тем самым ему удалось углубить прошлое ингушей на Северном Кавказе вплоть до IV в. до н. э., т. е. на 1000 лет (Базоркин 2002. С. 92-93, 218-225).

Поднимая престиж ингушей в первые же годы после слияния Ингушской и Чеченской автономных областей в единое политико-административное образование, Базоркин обращал внимание на то, что Вахушти, во-первых, уделял большое внимание ингушам, почти не упоминая о чеченцах, а во-вторых, размешал ингушей («дзурдзуков») на значительной территории между верховьями Терека и Дагестаном. Это представление нашло свое отражение на карте «Древней Ингушии», составленной Базоркиным (Базоркин 2002. С. 10, 204). Любопытно, что он не был склонен придавать этнониму «дзурдзук» слишком широкое значение. Он полагал, что так арабы IX в. называли вначале лишь обитателей Джераховского ущелья, но в силу могущества последних их имя было со временем перенесено на всех вайнахов (Базоркин 2002. С. 20-21). В то же время, следуя грузинской легендарной традиции, Базоркин доказывал, что Дзурдзукетия как территория обитания вайнахов существовала еще во второй половине I тыс. до н. э., и с ней тогда должны были считаться первые грузинские цари (Базоркин 2002. С. 48-52). Не остался Базоркин в стороне и от спора о нартском наследии: в своей работе он утверждал, что нартский эпос был создан аборигенами Центрального Кавказа, двалами, по его мнению, «родственными грузино-вайнахам», и именно от них его получили предки осетин (Базоркин 2002. С. 42).

С конца I тыс. до н.э., по Базоркину, начался постепенный закат прежнего могущества древних ингушей. Вначале Дзурдзукетия распалась на ряд самостоятельных обществ, затем она попала под влияние алан-овсов, еще позднее ей пришлось стать хазарской данницей, после чего Ингушетия на время была включена в Кахетинское княжество. Окончательный ее упадок Базоркин связывал с монгольским нашествием и походами Тамерлана, хотя и подчеркивал, что в силу своей относительной изоляции она пострадала от этого меньше, чем соседние народы. Все же она была отброшена назад к родовому строю. Описывая длительный период регресса, Базоркин находил предмет для гордости в том, что никто так и не смог ассимилировать «дзурдзуков». Он даже благодарил «татар» за то, что те якобы спасли ингушей от «поглощения грузинским государством» (Базоркин 2002. С. 42, 95-99).

Рассмотренные работы молодого аспиранта отличались ярко выраженным этноцентризмом и достаточно вольным обращением с историческими источниками, не отвечавшим требованиям профессионализма. Он и сам сознавал, что они нуждаются в доработке (Базоркин 2002. С. 7, 58, 207-208). Неудивительно, что при его жизни они оставались неопубликованными.

Создание региональной истории требовало привлечения более подготовленных научных кадров. Во второй половине 1930-х гг. местные власти поставили перед исследователями задачу написания истории чечено-ингушского народа, и с 1936 г. в ЧИ НИИ шел сбор необходимых для этого документов. Одновременно была продолжена работа по систематизации и изучению чечено-ингушского фольклора, с 1935 г. в области ежегодно проводились археологические исследования, началась систематическая публикация работ по археологии и истории Чечено-Ингушетии. Правда, во избежание неприятностей археологи тщательно обходили позднесредневековые памятники, связанные с исламом (Джамбулатова 1964. С. 124-125; Виноградов, Лосев, Саламов 1963. С. 17-19). Однако вскоре события обернулись таким образом, что чеченцам и ингушам пришлось надолго отбросить мысль об обретении своей собственной истории.



 

Глава 5.

 

 

Народы-фантомы

 


Планы по депортации чеченцев и ингушей из Чечено-Ингушетии стали разрабатываться еще осенью 1943 г., и 29 января 1944 г. их утвердил Л.П. Берия. Сама депортация произошла в День Красной армии 23 февраля 1944 г. Она была осуществлена с крайней жестокостью; те, кого по причине труднодоступности их сел не могли депортировать, были заживо сожжены в своих аулах. Наибольшую известность получила трагедия в ауле Хайбахой, где были сожжены несколько сотен человек (Костоев 1990. С. 82; Хожаев 1991а. С. 10-13, 33-45: Чагаева 1993; Хамидова 1998. С. 55-56; Бугай, Гонов 1998. С. 147; Полян 2001. С. 122; Тимофеева 2004) [15].


 

Северный Кавказ в 1944-1957 гг.

 

 

Северный Кавказ в 1944-1957 гг.

 


 

Карта

 


Сама республика была ликвидирована Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 марта 1944 г., но «Закон об упразднении Чечено-Ингушской АССР» был утвержден ВС РСФСР лишь 25 июля 1946 г. Основная часть ее территории была Постановлением ВС СССР от 22 марта 1944 г. преобразована в Грозненский округ (позднее — область) Ставропольского края, включивший 2/3 территории бывшей Чечено-Ингушской АССР, а также ряд северо-восточных земель Ставропольского края (Бугай 1994. С. 81-82.) Остальная часть территории упраздненной республики была передана в состав соседних республик. Северная Осетия получила большую часть бывших ингушских земель — три целых района (Ачалукский, Назрановский и Пседахский), северную и центральную части Пригородного района, западную часть Сунженского района и г. Малгобек. Некоторые восточные районы (Веденский, Ножай-Юртовский, Саясановский, Чеберлоевский и значительные территории Курчалоевского и Шароевского (кроме их северо-западной части), а также восточная часть Гудермесского района вошли в состав Дагестана, а пять южных высокогорных районов (один полностью и четыре частично), включая такие значимые для вайнахов, как Ассинское и Джераховское ущелья, получила Грузия. Туда в приказном порядке срочно начали переселять жителей из соседних республик, а в Грозненскую область направился поток переселенцев из РСФСР. Украины и Молдавии (Хожаев 1991а. С. 48-50; Алиева 1993 а. Т. 2. С. 87; Бугай 1994. С. 76-77; Бугай, Гонов 1998. С. 201, 203-207; 2003. С. 473-474; Полян 2001. С. 121-123). Обсуждая причины депортации, современные чеченские ученые, подобно карачаевским и балкарским, называют ее причинами планы создания «Великой Грузии» (см., напр.: Тернистый путь 1992. С. 19; Гакаев 1997. С. 104; Лорсанукаев 2003. С. 187), а также территориальные интересы соседних республик — Северной Осетии и Дагестана (Абдулаев 1991. С. 5-7; Хатаев 1997. С. 167-168). В свою очередь, некоторые ингушские лидеры обвиняют в экспансионизме руководство Северной Осетии (Костоев 1990. С. 13-15; Костоев 1995. С. 7, 63, 65; Патиев 2002а. С. 29-30) и даже высказывают предположение о том, что своей трагедией они обязаны якобы осетинским корням Сталина (Костоев 1990. С. 120-123; Богатырев, Костоев 2000. С. 28, 44-45, 107, 109) [16].

После депортации чеченцы и ингуши были вычеркнуты из списка народов СССР, и делалось все, чтобы стереть саму память о них (Виноградов, Лосев, Саламов 1963. С. 7): уничтожались редкие книги и архивы, записи фольклорных текстов, практически любая литература и периодические издания с упоминаниями чеченцев и ингушей, в горах взрывались средневековые башни, гробницы и святилиша, с землей сравнивались кладбища, а надгробия разбивались и использовались для строительных работ, демонтировались все памятники чеченским и ингушским героям революции и Гражданской войны. В частности, в Грозном были уничтожены памятники легендарному борцу за советскую власть А. Шерипову и чеченским партизанам из отряда Н.Ф. Гикало (Айдамиров 1989; Костоев 1990. С. 82; Хожаев 1991а. С. 13, 16, 73; Яндарбиев 1988. С. 1991; Бугай 1990. С. 44; Костоев 1995. С. 9; Джургаев, Джургаев 1989. С. 63-64; Базоркина 2001. С. 36, 67; Умалатов 2001. С. 44-45; Лорсанукаев 2003. С. 201; Осмаев, Алироев 2003. С. 8), хотя еще недавно чеченцев и ингушей призывали равняться на А. Шерипова (Обращение 1942). По решению Северо-Осетинского обкома от 8 мая 1944 г. в переданных Северной Осетии районах была заменена чеченская и ингушская топонимика, в том числе бывший Пседахский район превратился в Аланский, а священное для ингушей село Ангушт, по которому они получили свое имя и где в 1770 г. они подписали присягу на верность России, получило название Тарское (Костоев 1990. С. 84, 129; Чахкиев 1991 б. С. 53; Бугай, Гонов 1998. С. 207; Полян 2001. С. 123). Вслед за этим Указом ВС РСФСР от 30 августа 1944 г. были переименованы все районы и районные центры в Грозненском округе (Полян 2001. С. 123; Данлоп 2001. С. 77). Затем с исторических карт Грозненской области исчезли все упоминания о чеченцах и ингушах (Дешериев 1995. С. 160, 245). Похоже, такое полное уничтожение следов пребывания прошлого населения и «присвоение ландшафта» является постоянным спутником этнических чисток. Например, заняв некоторые районы Боснии, сербские боевики не только уничтожили мечети, но и посадили на их месте деревья и




Статистика